Друг ли ты или просто прохожий, человек или всё что угодно иное - заходи, погляди, скажи что захочешь, хоть и просто "привет" ))
Create topic | To list
- итак, в очередной раз открываю тему Вендаваля; посовещавшись, мы решили таки его продолжать. Ну насколько хватит времени, сил и терпения. Выкладывать где-то ещё как-то неловко, ибо сие творение не блещет литературными достоинствами, да и пошлостей хватает; пока здесь. Будем пытаться писать ВСЁ и ПО ПОРЯДКУ, т.е. то что надо было делать ещё 2 года назад, но... в общем, пока [лиха беда] начало ^_^ Вендаваль, часть 1 C’est Dieu qui m’a planté, alors?.. /Mylene Farmer/ Был вечер, где-то за горизонт садилось солнце, но видно этого не было: снаружи бушевал шторм, холодные струи били в окна старинного особняка, и ветер грозил сорвать крышу. Такая погода была частым гостем в марте, здесь, в зелёных долинах той части Эмпасады, что тянулась между горами на востоке и юге и морем на западе. В одной из спален особняка окна были завешены шторами цвета спелого граната, несколько свечей в тяжёлом подсвечнике давали тёплый и тусклый свет; на широкой кровати под балдахином лежала темноволосая женщина. Она была красива даже сейчас, после долгих и утомительных часов, и на груди её лежало новорожденное дитя, мальчик. Лицо женщины выражало усталость, покой и тихую радость; ребёнок, укрытый одеялом, присосался к её груди, и она ласково обняла его. Маленькая девочка в длинном тёмном платье тихо сидела в кресле в углу комнаты, поджав ноги, и бросала косые взгляды на кровать. – Вендаваль, – тихо сказала Шарнель (так звали женщину), прислушалась к звучанию этого слова; кивнула сама себе – пойдёт. – Да, буря сегодня просто ужас, – отозвалась старуха, что хлопотала вокруг кровати. Твой сын рождён в непогоду. Дитя шторма… – в подтверждение её слов за окнами на миг стало очень светло, затем раздался удар грома, который заставил содрогнуться весь дом. – Ты не поняла, – сказала Шарнель. – Это его имя. Его будут звать Вендаваль. – Хм… – закашлялась старуха; звали её Жоана, она была похожа на цыганку и лицом, и одеждой, и служила Шарнель няней, экономкой и наперсницей. Имя показалось ей странным, но потом она подумала, что и дочь Шарнель назвала необычно. – Весёлая у тебя мама, Сомбра, – обратилась она к девочке, что тихо сидела в уголке. – Сомбрита, дай мне попить, – Шарнель устало улыбнулась дочери, та встала и поднесла ей стакан с холодной травяной настойкой. – Смотри, это твой братик, – Шарнель притянула дочь ближе к себе. Девочка настороженно глядела на крошечное создание, лежащее на груди матери, нерешительно потрогала пальцем ушко ребёнка и ретировалась в угол. Жоана с умилением смотрела на Шарнель и её сына. – Так мирно смотритесь, хоть икону с тебя пиши, – она вдруг испугалась и начала креститься. – Прости господи, скажу тоже… – Он простит, – лениво улыбнулась Шарнель. – Мы все его создания, и раз мы живём, то по его воле. Он – создатель всего, и людей, и нелюдей. Все мы его дети. – Не надо так говорить, деточка, – нахмурилась старуха. – Не искушай высшие силы. Шарнель не выдержала и рассмеялась: слово «искушать» она понимала буквально. – Нет уж, боюсь, высшие силы мне не по зубам, – ответила она, и Жоана снова перекрестилась. – Но в саду Господнем растут разные цветы: есть розы и лилии, и есть росянка и мухоловка. Шарнель глянула на покрывало, что лежало на полу: на кремовой шерсти был выткан герб – чёрная орхидея, и девиз: «C’est Dieu qui m’a planté». – Все цветы посадил Господь в своём саду, – задумчиво сказала она; старуха покачала головой и принялась прибираться. Так ранним вечером пятого дня месяца весенних штормов, под завывание ветра, родился Вендаваль. Мать его, Шарнель, была суккубом – точнее, тем, что понимают под этим словом в Эмпасаде; отцом Вендаваля был некий демон, если верить Шарнель; кто-то смутно припоминал, что видел её на балу с импозантным господином, приезжим, который вскоре покинул окрестности; но никто не мог вспомнить ни его имени, ни лица. Старшая дочь Шарнель, Энсомбра, пяти лет от роду, была наполовину вампиром; если кого-то и могла смутить родословная Шарнель и её детей, то только не её саму; она сама придумала себе герб и девиз, считалась главой рода, пока небольшого, и прозывалась баронессой д’Ивор. Значительное состояние и связи в самых разных кругах позволяли ей вести такую жизнь, как она желала, а желала она комфорта, развлечений – когда было настроение, и тишины и покоя в остальное время. Особняк Шарнель, «Дом Орхидеи», что когда-то был сердцем большого поместья, стоял среди старого сада, вдали от города; до ближайшей деревушки расстояние было больше часа ходьбы. Свои земли она сдавала в аренду крестьянам, к взаимному удовольствию и выгоде; кроме прочего, её погребок каждый год наполнялся отменным вином по умеренной цене. Виноградники на её землях были особенно хорошими, и кое-то говаривал, что не иначе как сама Шарнель напускала на лозу чары, прогуливаясь иногда между рядами столбов, с которых свисали тяжёлые грозди. Пожалуй, только виноградники она и посещала, в остальном доверяя своим арендаторам, которые, впрочем, вели себя добросовестно. Из соседней деревушки в особняк приходили несколько девушек-горничных, повар да ещё пожилой садовник, но все они уходили до наступления вечера: в доме жила лишь Шарнель с дочерью да Жоана, и вот теперь прибавился Вендаваль. Странно, но никто не задавался вопросом, отчего баронесса ведёт столь уединённую жизнь и держит так мало слуг, и почему в особняке нет даже ночного сторожа. Шарнель жила здесь давно, и жила именно так; и то, что она не менялась с годами, тоже не вызывало удивления у людей. Шарнель, – с её пышными каштановыми волосами, чувственными формами тела, обворожительным низким голосом, пленительным взглядом насмешливых карих глаз, – Шарнель, баронесса д’Ивор, прекрасно умела быть незаметной.
- Ужас просто, - пожаловалась Жоана, пытаясь поймать маленькое и очень резвое создание, кружащее по комнате. Двухлетний ребёнок в коротких штанишках и белой сорочке на первый взгляд казался таким же, как и тысячи его сверстников, но время от времени что-то неуловимо менялось в его внешности. Поначалу, когда младенец спал большую часть времени, странными были только глаза: никто, даже мать, не мог сказать наверняка, какого они цвета. Но у спящего ребёнка цвет глаз не слишком заметен; когда же он начал ходить, а затем бегать, всё сильнее проявлялось его свойство менять внешний облик. Шарнель всё более задумчиво глядела на сына; у неё такого дара не было. - Сегодня вдруг изобразил одного из детей, что живут на хуторе по соседству; да так похоже, я уже хотела отвести его туда, - старуха подбоченилась. – Надо что-то делать с этим. - А что ты будешь делать? – устало глянула на неё Шарнель. Она присела на стул, и Вендаваль быстро вскарабкался ей на колени, впрочем, сидел он там недолго, вскоре сполз на пол и куда-то убежал. - Пока не научится собой владеть, не будем лишний раз показывать его соседям, - пожала плечами Шарнель. – Я не знаю, что это, наверное, от отца по наследству. Жоана искоса глянула на хозяйку, но промолчала. Никто не знал толком об отце Вендаваля, и Шарнель обычно пресекала попытки говорить об этом. - Если так и пойдёт дальше, ты сама его не сможешь узнавать, - проворчала Жоана. – Дело твоё, но ты бы хоть медальку на шею ему повесила, что ли. – Она ушла в кладовую, а помрачневшая Шарнель отправилась искать своё беспокойное чадо. Нашла она его в саду, где старшая сестра отчитывала брата за разорванную книжку. Вендаваль умильно строил глазки, и его короткие тёмные волосы вдруг сменились золотистыми локонами. - Он вчера пытался изображать кошку, - авторитетно заявила Сомбра, - морда была похожа. - Ты его всегда можешь узнать? – спросила её Шарнель. - Могу, - кивнула девочка, подумала и добавила: - чаще всего могу. Шарнель вздохнула, наклонилась, поймала Вендаваля и подняла вверх, вглядываясь в его лицо. Тот сперва засмеялся, но потом ему надоело висеть в руках матери, и он стал с недовольными возгласами изворачиваться, пытаясь вырваться. Волосы вновь потемнели. - Жоана говорит, что скоро мы не сможем его узнавать, - сказала Шарнель, отпуская ребёнка. Тот мигом скрылся из виду, прихватив с собой сумочку Сомбры. - Наверное, - пожала плечами девочка. Мать иногда разговаривала с ней как со взрослой, советуясь совершенно серьёзно. – Может, ему имя на лбу написать? - Глупости говоришь, - нахмурилась Шарнель, но Сомбра заметила: - Ты говорила, что ставишь печати на людях, чтобы их не трогали другие. А почему на нём нельзя печать поставить? И тоже, чтобы другие не трогали. Шарнель оторопело смотрела на дочь: такое не приходило ей в голову. Да, у нечисти Эмпасады была традиция ставить невидимые для людей знаки на тех (обычно жертвах), кого нелюди хотели приберечь исключительно для себя. По правилам хорошего тона нельзя было трогать человека с чужой печатью, и это правило обычно соблюдали. Но отмечать собственного ребёнка, как жертву?.. - Даже и не знаю, нехорошо это, - задумчиво протянула Шарнель, - но, а что делать? Сомбра молча дёрнула плечом и побежала искать Вендаваля и сумку. Шарнель посидела некоторое время под деревом в мрачных раздумьях, затем встала. «Плевать мне на всех, кто что скажет. Сомбра права, ребёнок-то мой, и пошли все к чёрту. А когда он вырастет.. никто не знает, кем он будет, когда вырастет», - и с этой мыслью она пошла в глубину сада, где Сомбра упорно пыталась разжать пальчики, вцепившиеся в её вещи. Шарнель неслышно подошла к Вендавалю сзади, присела, мягко, но решительно обняла его правой рукой, прижав к себе, и левой коснулась его щеки. Шёпотом произнесла несколько слов, пальцы скользнули по коже, и на щеке появился рисунок: чёрные контуры орхидеи. Мальчик вывернулся из рук матери и отбежал подальше, поглядывая на Сомбру. Обе они, и Сомбра, и Шарнель, молча смотрели на него. Девочка глядела изучающе, Шарнель – мрачно, и Вендаваль захныкал, приняв смятение матери за недовольство. Шарнель опустилась на землю рядом с ним, обняла и проговорила что-то успокаивающее. - Красиво, - заявила Сомбра, подходя ближе. – Я тоже такое хочу. - Сомбра, тебе зачем? я тебя и так узнаю. Или тебе имя на лбу написать? – поддела её Шарнель. Однако девочка заупрямилась; в итоге Шарнель, решив на сей раз уступить, поставила и ей метку – но не на лице, а на бедре, заявив, что девушкам негоже делать на лице татуировки. «В конце концов, Венди будет не так обидно, если и у сестры будет такой же знак… кто знает, что он будет думать, когда подрастёт». Печать была всегда видна (тем, кто мог её видеть) и, кроме того, создавала некую связь между её носителем и поставившим метку; теперь Шарнель могла быть уверена, что узнает сына. Но она чувствовала, что способности Вендаваля ещё не раз будут озадачивать её.
In the text you can use Wiki or HTML tags.
